Шизофрения в рисунках

Шизофреники и их рисунки

Изобразительное творчество — один из самых ранних и древних видов искусства, способов самовыражения человека. Живопись помогает нам проникнуть в мир мыслей, чувств и образов личности художника. Поэтому возможности рисунка используются врачами при работе с больными шизофренией и другими душевными болезнями.

Возможна ли диагностика шизофрении с помощью живописи?

Шизофрения – сложное и до сих пор малоизученное заболевание. Медикам необходимо много времени, чтобы правильно его диагностировать, для этого собирается большой объем информации о больном. И конечно, определить такое заболевание только по рисункам нельзя.

Однако они могут послужить отправной точкой, сигналом для близких людей обратить внимание на развивающуюся душевную болезнь ребенка, родственника или друга.

Особенно к творчеству нужно присмотреться внимательно, если человек демонстрирует другие признаки нарушений психики: склонен к депрессиям, уходу в себя, одержим бредовыми идеями, сообщает о странных явлениях, которые не существуют в реальности (галлюцинации) и т. д. Рисунки больных шизофренией людей обычно имеют ряд отличий и характерных особенностей.

Ни в коем случае нельзя заниматься самодиагностикой и тем более закрывать глаза на признаки душевного расстройства у вашего близкого человека. Помните, что сами они воспринимают проявления болезни просто как особенности личности, и зачастую только близкие люди могут убедить их обратиться к врачу.

Когда недуг точно установлен, именно рисунок часто помогает психиатрам отследить динамику развития патологии, внутреннее состояние пациента, особенно когда он недоступен для продуктивного контакта. Картины шизофреников с описанием истории болезни автора обычно есть в любом пособии по психиатрии.

Чем отличаются рисунки душевнобольных и здоровых людей

Живопись душевнобольного – это отображение его психического состояния на текущий момент, «слепок» его сложного мира бредовых идей, галлюцинаций, попытка осознания себя и своего места в мире.

Психиатры выделяют характерные именно для шизофреников черты и особенности, четко видные в их изобразительном творчестве. У врачей даже существует классификация картин психически больных по основным признакам:

  1. С проявлением стереотипии.
  2. С расщеплением, разрывом ассоциативных связей.
  3. С невыявленными (невыясненными) формами.
  4. Символические.

Стереотипия в рисунке

Больные шизофренией в течение очень длительного промежутка времени могут рисовать одни и те же фигуры, контуры, предметы, символы или знаки. Каждый раз получается некий стереотипный набросок. Это проявляется также в одинаковой манере исполнения и цветовой гамме.

В период обострения психотических симптомов стереотипность рисунков пациента обычно возрастает, но вновь становится более слабовыраженной в периоды ремиссии. Например, пациентка, поглощенная идеей своих взаимоотношений с мужчинами, часто изображала людей и фаллические символы в виде гор, столбов, иных вытянутых предметов. Повторяемость сюжета прослеживалась из работы в работу.

Тематика картинок будет отражать ту самую сокровенную и больную проблему взаимоотношений с миром: конфликты с людьми, галлюцинаторные видения, бредовые идеи.

В отличие от здорового человека, увлеченно рисующего в одном жанре – например, портреты, пейзажи, морскую тематику и т. д. – рисунки шизофреников обязательно будут демонстрировать и другие яркие черты, характерные для живописи именно душевнобольных людей.

Рисунки с разрывом ассоциативных связей, расщеплением

Эффект расщепления, разрыва ярко проявляется в специфической фрагментарности художественного творчества больных шизофренией. Части тела или другого объекта изображаются отдельно друг от друга, могут разделяться линиями или даже предметами.

Здоровые дети рисуют всю кошку целиком, ребенок-шизофреник может изобразить ее отдельные «части» либо в разных углах листа, либо даже на отдельных страницах. Изображая дом, шизофреник рисует крышу, фасад и окна отдельными, не связанными друг с другом частями и т. д.

Как вариант, отдельный фрагмент или любая малозначимая деталь будет главным объектом изображения, что также не характерно для творчества психически уравновешенных людей. Например, больной, отображая себя, рисует одну-единственную загогулину-морщину на лбу («это мои мысли», «это я – печальный»).

Рисунки с невыясненными (невыявленными) формами

Так называют изобразительные работы, состоящие из разнообразных деталей, не связанных между собой. Эти изображения незакончены, объекты на них неясно очерчены, преобладают штрихи неопределенной формы. Например, животные, нарисованные шизофрениками, будут иметь странный вид и форму, которые не встречаются в реальной жизни. Также они видят предметы, людей, события.

Символические рисунки

В символических набросках свои мысли, чувства больные проявляют не прямо, а образами – символами, понять которые можно лишь с помощью самого пациента. Изображения словно зашифровываются душевнобольными, и шифр этот не только неясен окружающим, но зачастую непонятен и самому художнику.

Одновременно для картин шизофреников свойственны:

  • орнаментализм, частое использование симметричных образов;
  • отсутствие логики, сочетание несовместимого;
  • незаконченность, отсутствие целостности композиции;
  • отсутствие пустых мест;
  • рисовка штрихом;
  • неподвижность образов (отсутствует движение);
  • слишком тщательная прорисовка самых мелких деталей.
  • Обратите внимание! В сравнении с живописью здоровых людей, творчество шизофреников наглядно демонстрирует картину душевной скомканности, разорванности, расщепления сознания, свойственных патологии. Особенно это будет заметно в процессе ухудшения психического состояния. Творчество здорового человека будет отличать, наоборот, целостность композиции, связанность и логичность деталей, разнообразие цветовой гаммы.

    Больше работ людей, больных шизофренией, можно посмотреть в видеоматериале:

    Картины знаменитых шизофреников

    Безусловно, для самого человека болезнь разума – тяжкое испытание. Однако, существует довольно распространенное мнение, что талант и психическая болезнь часто идут рука об руку. Нетривиальный взгляд на жизнь через призму, казалось бы, дефекта сознания подарил миру картины художников-шизофреников, признаваемых гениальными. Считается, что этим недугом страдали Винсент Ван Гог, Михаил Врубель, Сальвадор Дали.

    С точки зрения отображения развития болезни, в творчестве особый интерес представляют работы английского художника Луиса Уэйна (1860–1939). Всю свою жизнь Уэйн рисовал исключительно кошек, которые были абсолютно очеловечены в его живописи.

    Художник создал целый кошачий мир. Они передвигаются на задних лапах, носят одежду, создают семьи, живут в человеческих домах. Его работы были очень популярны уже при его жизни. Забавные «кошачьи» картинки печатались, в основном, на открытках, которые хорошо раскупались.

    Луис Уэйн страдал от шизофрении, которая не сильно затронула его первые работы. Но в последние годы жизни болезнь все больше овладевала им, и он даже был помещен в психиатрическую лечебницу.

    Сюжет его картин остался неизменным – кошки, но вот сами картины постепенно утрачивают композицию, связанность, богатство смыслов. Все это вытесняет орнаментализм, сложные абстрактные узоры – черты, отличающие картины шизофреников.

    Работы Луиса Уэйна часто публикуют в учебниках по психиатрии как раз в качестве яркого примера изменения живописи под влиянием развития болезни сознания.

    Изобразительное наследие гениев, больных шизофренией, бесценно. Однако, вопреки распространенному мнению о массовой гениальности шизофреников, стоит отметить, что возможный всплеск творческого потенциала приходится на первые, щадящие этапы болезни. Впоследствии, особенно после приступа психоза и под влиянием деградации психики, человек нередко теряет способность к продуктивному творчеству.

    psihodoc.ru

    Как определить шизофрению по рисункам

    Один из самых известных признаков шизофрении – расщепление сознания, которое субъективно переживается как множественность собственного «я». Однако ощущение раздвоения личности может возникнуть и у психически здоровых, особенно в ситуации принятия непростого решения. Поэтому нередко обеспокоенных людей интересует, как распознать у себя шизофрению. Выяснить это с высокой степенью точности может только психиатр, но есть несложные методики, по которым можно провести первичную диагностику. К ним, например, относится анализ рисунков.

    Рисунки – продукт деятельности нашего образного мышления и во многом связаны с активностью подсознания. Их сюжеты, особенности образов, форм и линий могут многое сказать о характере и психическом состоянии человека. Это давно доказали ученые, и сейчас в сфере изучения психики используется множество так называемых проективных методик, или рисуночных тестов.

    Психологи и психиатры изучали также графическую деятельность людей, больных психическими заболеваниями, в том числе шизофренией. Исследования выявили ряд особенностей, характерных для рисунков шизофреников:

    • хаотичность, отсутствие сюжета и целостных образов даже отдельных предметов. Лицо человека без носа, а нос отдельно в стороне, дом, одна из стен которого изображена в другом углу листа;
    • сочетание образов (глаза, ладони, солнце, монстры), знаков (букв, цифр), символов (например, знаки бесконечности, спирали, мужские и женские символы), геометрических фигур и т. д. в одном рисунке;
    • очень сложный и запутанный символизм рисунков, понятный только самим больным;
    • часто встречаются изображения глаз и ладоней;
    • странные, непривычные цвета и их сочетания;
    • рисование почти всегда сопровождается речевой деятельностью, которая в это время тоже бессвязна и хаотична;
    • чем более ярко выражена болезнь, тем сложнее человеку рисовать и легче говорить.

    Может показаться, что рисунки людей, страдающих шизофренией, напоминают картины некоторых направлений авангардистского искусства: кубизма, символизма, абстракционизма и психоделической живописи. Это не случайно. Многие художники, создавая свои произведения, намеренно вызывали у себя состояние сознания, похожее на шизофренический бред. Для этого использовались и наркотики, и специальные методики медитации.

    Ответить на вопрос, как определить шизофрению, непросто, так как это комплексное расстройство психики, и имеет оно разнообразную симптоматику. Не до конца ясны и причины, порождающие шизофрению. Поэтому если есть подозрение на наличие этого заболевания у вас или ваших родных, лучше обратиться к специалисту.

    www.wday.ru

    18-летняя художница рисует свои галлюцинации, чтобы бороться с шизофренией

    Когда Кейт было 17 лет, ей поставили диагноз «шизофрения». Девушка уже давно увлекалась рисунком, но из-за болезни искусство приобрело для неё особенное значение: через творчество Кейт пытается справиться со своими галлюцинациями. Рисунки Кейт выкладывает в инстаграме.

    Кейт много раз ставили различные «диагнозы», пишет она на сайте BoredPanda. Когда её родители заметили, что психическое здоровье дочери ухудшается, ей диагностировали шизофрению. Самым сложным для девушки стала даже не борьба с болезнью, а борьба с мнением окружающих.

    К сожалению, когда я рассказываю людям о своём заболевании, я чувствую, будто шизофрения — это единственное, что они во мне видят. Они видят стигму, увековеченную в медиа, и кривые стереотипы, показанные Голливудом. Именно поэтому я так открыто заявляю о том, с чем мне приходится жить.

    В своих галлюцинациях Кейт слышит голоса и странные шумы, а также часто видит жуков, глаза и лица. То, что она видит, девушка пытается зарисовать.

    Публикация от «Kate» (@awkwardapostrophe) Мар 11 2017 в 10:15 PST

    Публикация от «Kate» (@awkwardapostrophe) Мар 24 2017 в 7:26 PDT

    «Вот пример глаз, которые я вижу. Они возникают на полу или стенах, двигаются и смешиваются друг с другом».

    Публикация от «Kate» (@awkwardapostrophe) Янв 11 2016 в 3:02 PST

    Публикация от «Kate» (@awkwardapostrophe) Мар 6 2017 в 3:49 PST

    «Эта штука, щёлкая, выползает из вентиляционного отверстия в потолке, и я вижу, как она ползает под моими вещами. Мой друг Колтон сделал себе тату с этим рисунком».

    Публикация от «Kate» (@awkwardapostrophe) Янв 11 2016 в 1:50 PST

    «Автопортрет. Я посмотрела в зеркало, а мои глаза были такими. Я зарисовала их».

    Комментаторы на BoredPanda стали активно поддерживать юную художницу и делиться своим опытом:

    «У моего дяди шизофрения, и однажды он описал мне свой приступ. Он сказал, что это похоже, будто ты растворяешься во Вселенной, а вокруг и внутри тебя жужжат бесчисленные штуки, и ты не можешь это остановить. Он полностью изолировал себя от окружающих, и никто не понимает его. Но это всё потому, что он не хочет, чтобы люди видели его таким. Я полностью сочувствую тебе. Всего лучшего!»

    «Я знаю, что ты чувствуешь. У меня аутизм и тревожное расстройство, и я тоже вижу галлюцинации. Лица, глиняные маски, странные существа — для меня это нормально, особенно голоса. Я рада, что ты можешь открыто говорить об этом. С болезнью тяжело жить, но такой опыт борьбы помогает справиться другим. Так мы чувствуем себя менее одинокими».

    «Я думаю, ты помогла многим людям понять и посочувствовать, поделившись своим волшебным искусством — твоей реальностью, которую люди не могут видеть… Спасибо. Ты такая красивая и такая талантливая!»

    Своим творчеством Кейт также пытается сказать одну важную вещь: не стоит осуждать людей с шизофренией.

    То, как я живу, нелегко и может быть изнурительным, но всё-таки я не кричу на улицах, что нас всех захватят инопланетяне. Не то чтобы таких людей не было. Но есть и такие, как я — которые почти всё время сидят взаперти дома. Существует целый спектр симптомов с различными степенями тяжести. И опыт каждого человека уникален.

    Художники часто пытаются бороться с несправедливостью в обществе с помощью творчества. Например, вот эта художница рисует портреты женщин с «синдромом стервозного лица», чтобы научить их любить и принимать себя такими, какие они есть. А эта акционистка провела немного странный перформанс: она предложила прохожим потрогать свою грудь в знак борьбы против насилия над женщинами.

    medialeaks.ru

    Ребёнок и его шизофрения

    Всё незадаётся с самого начала. Неспокойное течение беременности, роды с осложнениями (например, из-за ножного предлежания плода), затянутый первый всхлип после пошлепываний, меланхоличные засыпания на груди во время кормления, трудные минуты первого общения, неустранимая тревога, щелочная истерика, жар с плачем, отвлеченный взгляд, мутизм лепета, неадекватные реакции, задержка в развитии – никак не сводятся в единый порок природы, пока не придёт понимание того, что ребёнок серьёзно болен психически.

    Как любят выражаться врачи, «наследственный фактор» играет далеко не последнюю роль в шизофрении и примером тому все эти многочисленные клинические дела предков и пробандов – энциклопедии умопомешательств; истории неспокойных невротиков, семейных тиранов и безучастных меланхоликов, суеверных бабушек и одержимых отцов, городских сумасшедших и деревенских невменяемых, юридических недееспособных и церковных блаженых, негибких, ненормальных, невротичных, и ко всему прочему целая констелляция других подозрительных случаев неясного генеза, стертых маний, следов замалёванных расстройств и прочих полифонических палимпсестов. Однако речь далее пойдет не о филогенезе психических сдвигов, а о внутреннем маленьком дискурсивном даймоне, живущем в складках расколотого (шизо) детского сознания.

    Шизофрения у взрослых в этом смысле менее показательна. Взрослый, если его развитие хоть сколько-то дальше уровня начальной школы, слишком хорошо владеет языком, он подпал под его основание и не может выйти из-под власти языкового контура. Но ребенок ещё не успевает утратить глубинность усмотрения смысла («глубинность» здесь не синоним проницательности, а дословно: восприятие глубины тел).

    Нам известны две фундаментальные логики смыслоусмотрения (устроенности бытия-в-мире): логика поверхности и логика глубины. Поверхность следует понимать не в качестве внешней ограничительной кромки физических вещей, как объясняет её геометрия, а как условие видимости мира, поскольку через свою поверхность мир себя кажет. Такое образование, как язык, живет на поверхности вещей, ведь, высказываясь о вещах, он репрезентует их в качестве безглубинных сущностей, которым можно приписать любые атрибуты; а действие языка как раз и заключается в предикации, атрибуировании и означивании. Когда я говорю Дерево зеленеет, язык заставляет дерево превращаться в поверхность, которой приписывается предикат (зеленеть). Хотя на деле зеленеющее дерево – это не дерево и свойство быть зеленеющим, ведь оно зеленеет как бы изнутри, но до этого языку дела нет.

    Другая логика – это логика глубины, представленная, главным образом, понятием телесного, плотского, толстого и непроницаемого. Мы начинаемся в пространстве нашим телом, которое плотно и интенсивно. Потихоньку мы растем, но растем всегда изнутри, из глубины; мы едим – и в нас действуют смеси тел; мы теплые – и чувствуем разлитую по жилам медвяную теплоту; мы интенсивны в том смысле, что тяжелы и грузны.

    Поверхность (вместе с языком) и глубина (вместе с телом) представляют собой два ряда, логика которых потихоньку усваивается ребенком. В течение интеллектуального онтогенеза эти два ряда идут независимо и параллельно, но между ними существует резонанс, благодаря которому при желании всегда можно перейти с одной серии на другую.

    В какой-то момент для маленького шизофреника становится очевидным, что поверхность расколота (шизо): ни у вещей, ни у предложений, ни у событий больше нет ограничительного контура. Но самой поверхности от этого не становится меньше, как предполагал Делёз, она никуда при этом не исчезает; наоборот, раскол в вещах приводит к тому, что трещина высвобождает излишки поверхности, которые уже некуда девать и с ними никак не справиться. К тому же, когда поверхность раскалывается, пропадает её эфемерность и невесомость, как внезапно пропадает эфемерность изображения в зеркале, по которому идёт трещина. Трещина вводит в гладь зеркала нежелательную глубину и точно таким же образом для шизофреника оглубляется поверхность языка, который ранит, вот почему чья-то речь может показаться ему потоком выдуваемых маленьких дробинок и иголочек, которые царапают и терзают покровы его собственного тела.

    Для ребенка, страдающего шизофренией, язык больше не инстанция первоисточника смысла. Его существо расколото, и смысл вещей не монополизирован смыслом слов. Отныне слова и вещи стоят на одной ступени и имеют ценность только как выразители (или субституты) глубины или поверхности.

    Отметим ещё и то, что эти две серии не прививаются ребёнку одинаково. Взрослые вообще ничего не знают о глубине и, к тому же, не чувствуют поверхности. Всё, чему они пытаются обучить, так это своего рода патернальному означающему – языку как грамматике. Причем речь не обязательно идёт о языке словесном. Возьмем рисование. Вначале здоровый ребенок не умеет конвертировать свои переживания в языке. Когда ребенок рисует, он рисует нечто и только потом даёт нарисованному название, так сказать, тематизирует то, что вышло (см. безличную форму глагола «вышло»). Но потом языковой сюжет становится первичным и ребенок рисует то, что заранее артикулирует в уме, налицо момент целеполагания. Конечно, едва кто из детских психологов отмечал, что это тематизирование явлено ребенку в качестве своеобразного языкового насилия: надо говорить – так, надо рисовать – так, надо изображать – то. Взгляните на рисунки здоровых детей, и вы увидите за ними языковую тематизацию, созданную отнюдь не ребенком. Нарисованные картина правильна и превращена в диктант, где объекты входят в смысловую связку-словосочетание, а между элементами рисунка установлены связи согласования, управления или примыкания.

    Не портит дело даже наличие обратной перспективы, которая может быть отнесена к полю стилистики – разделу языка, который усваивается последним уже в зрелом возрасте (если вообще усваивается). Но операция тематизирования и языкового управления совершенно невозможна, если ребенок шизофреник: поверхность и язык не так послушны, смысловые связи расстроены, ребенок ввергается в шум высвобождаемых поверхностей вещей, голосов, шуршащих складок, зловещее молчание тел и их глухих толщ:

    Во всех агрессивных, угнетающих и странных сюжетах хотят видеть расщепление мышления и «утрату связей с действительностью» (sic!), хотя это самое неочевидное, ибо шизофреник как раз более всех близок к тому уровню, где вещи перестают казать себя и начинают говорить. Даже кричать.

    На рисунках детей, страдающих шизофренией, видны не только все виды аграмматичности, но так же и способы усмотрения глубин. У них заметна нетерпимость к пустым местам, статичность изображения, отсутствие чувства законченности. Страх пустоты шизофреников перекликается с другим их страхом – страхом необычных предметов, прежде всего, губ, глаз, рта, пошевеливания бровей. Для манифестации болезни это одно из общих мест, но мало кто замечал, что даже психически здоровый ребенок интересуется определенными вещами не так как интересуется всеми остальными. Только невнимательность взрослого не дает хода простейшему заключению: все предметы его интереса это глубины.

    Отверстия, дырки, дырочки, поры, места тела, окруженные слизистыми оболочками, всегда кажется особенными для любого ребенка; они связаны с поглощением и высвобождением тел, то есть глубинной логикой; рот – с извержением звука в связке хохот-губы-гортань; нос – с производством слизи; анус – с выделением молярного вещества; с изливанием трюмных вод в связке пенис-моча-удовольствие; извержением желудка в связке гортань-корень языка-рвота; звуками толщи в связке живот-голод-пищевод и, наконец, общая связка слизистая оболочка-удовольствие-раздражение (при желании удовольствие можно найти и в слизистой носа при дуновении-высмаркивании или дактилоскопии носового или ушного тоннеля). Чего уж говорить о шизофрениках, для которых такое полагание тела переброшено на окружающий мир. Если знать, что искать, то можно обнаружить это почти в любом анамнезе: «Петя Т. Со времени становления ходьбы наряду с обычной походкой периодически наступал только на носки. Не радовался, когда мать брала его на руки, ласкала. В основном прыгал, играл руками. Увидя детей, кричал, опрометью бежал от них. В дождь требовал, чтобы его подводили к водосточным трубам, смотрел на струи воды, радовался, когда прикасался к ним руками» (зд. и далее – цит. по Башина В. М. «Ранняя детская шизофрения»).

    Для ребенка, страдающего шизофренией, мир раскрывается так, как однажды ему раскрылось его тело: мир не столько осязаем, сколько телесен, и окружащие предметы заставляют тело больного сливаться с ними, образуя монолит (тело без органов). Но вместе с модусом его приятия, миру приписывается предикат быть опасным, так же как он приписывается раскрытой собачьей пасти. Когда шизофреник смотрит на зубы, сочащуюся слюну, шершавый язык, он ощущает в пасти свою руку и от того пасть становится ещё страшнее.

    «Витя Н. Стремился ходить по краю тротуара, хотя при этом ощущал страх. С 8 лет 1 мес. периодически в течение 1-2 нед. становился агрессивным, злобным, подолгу однообразно бегал по кругу, или из конца в конец комнаты. Появился страх белых зданий, панически бежал от них». «Дети в возрасте до 4 лет говорили, что им «страшно». Некоторые при этом отводили взгляд от определенных мест комнаты, отдергивали и прятали руки, словно боялись прикоснуться к чему-то. «Таня Л. маленькие пятна на стене называла клопами, боялась, что они её укусят, отстранялась от матери». «У детей 3-5 лет тематика фобий была сложнее, появлялся необычный страх дыма, огня, теней, облаков, складок одежды и т.п. Нередко даже у маленьких фобии отличались вычурностью. Например, дети боялись глаз, губ, смеха…» — т.е. отверстий самой природой проманифестированных как разрыв постоянства плоти.

    Когда тела раскалываются, из их глубины бьёт их «нутрь», что для шизофреника кажется таким же потрясением, как для здорового человека увидеть отрезанную руку или ногу (причем, свою) и почувствовать весь надвигающийся кошмар ощущения того, что распадаешься на части без какой-либо боли. Здоровые люди не хотят воспринимать глубинные тела, их не привлекает вся странность того, что в этих телах таится, льется или сыпется. Но не таковы дети, для которых – даже здоровых – глубина тел становится моментом интереса, залипания, словно фактура данных тел чуть-чуть, но подтекает.

    Зина Т., больная шизофренией, как и Петя Т., наслаждалась своей манией тела-трубы, тела-канала, тела-пениса. «Спустя 4,5-6 мес., примерно в 5,5 лет, наступило улучшение. «Ожила», увлеклась играми в трубы и воду. Говорила, что будет «инженером по канализации», расспрашивала, как и куда течет вода по трубам, слушала, как она переливается в батареях. На улице заговаривала о трубах с незнакомыми людьми. Собирала старые, ржавые трубы, гладила их с наслаждением, несла домой. К 6 годам стала вновь капризной, плакала без причины. … Иногда терзала куклу, отрывала ей руки, ноги, откручивала голову, срывала платье. Изо дня в день повторяла одни и те же вопросы «Где кровь? А в ушах кровь? А в глазах есть кровь? Я люблю кровь пить». Расковыривала себе руки и сосала из ранок кровь. Помногу раз в день требовала, чтобы процедурная сестра взяла у неё кровь… Стремилась оцарапать проходящих, объясняла свои поступки желанием посмотреть, как будет литься кровь. И задавала одни и те же вопросы «Течет у тебя из глаза кровь? Правда течет? Я говорю, что течет». Сама уставала от этих вопросов, но не могла остановиться». «…если поглубже полоснуть по пальцу ножом, из пальца обычно идёт кровь; если разом осушить пузырек с пометкой «Яд!», рано или поздно почти наверняка почувствуешь недомогание», — говорит Алиса, которая на протяжении двух книг вынуждена смещаться по контурам глубины (есть, расти, уменьшаться, складываться) и поверхности (говорить, отгадывать загадки, читать стихи и решать словесные парадоксы).

    Отверстия кажутся ребенку опасными, они как бы выпускают свою глубину наружу, кусаются, тянут за уголок платьица, пытаются увлечь за рукав. Глаза «оживают на портрете», мальчик боится одушевленной звезды, «которая смотрит». У других детей, страдающих шизофренией, появлялись и вовсе патологические влечения глубины, которая и притягивает и страшит: появлялся интерес к телу, стремление нанести повреждения, надавить, причинить боль и тут же погладить, поцеловать. Возникало желание обнажаться, онанировать (высвободить поверхность удовольствия, стыда и сожаления). В некоторых случаях «оживали» патологические игры, в которых отражался интерес к агрессии, казням и т.п. Скажем, дети придумывали игру в магазин, в котором «продавали яд» и «люди пачками умирали от этого яда» или говорили только о бомбах, складах оружия, с помощью которого они собирались «уничтожить всех людей» — словом, сделать всё, чтобы только успокоить порочный резонанс и высвобождающуюся энергию. Ваня К. больше всего боялся мыться, но был вынужден снова и снова вызывать свой страх в рисунках:

    Наконец, приходит момент, когда и слова начинают ранить – слова превращаются в тело, а все его части (морфология слова) в ранимые слизистые оболочки. Когда Кэрролл приезжал в Россию, его личной лингвистической травмой была словесная громада Zashtsheeshtschayjushtsheekhsya (причастие «защищающихся»), налетевшая словно из подворотни – настоящий перелом, кусаная рана и рваная плоть. У ребенка, страдающего шизофренией, язык постоянно становится его страданием, вот почему ему так сложно идти в своем языковом развитии дальше и подтягивать до этого уровня интеллект. В результате мутизма появляются неологизмы типа: «Рык, окына, орыка, камелета», «Модель- водель», «Аландея», «Крутель», «Палма».

    Дима Е. (6 лет), объясняя свой рисунок, говорит про некого «страшного деда», которого называет «Сипла», который «режет всех, кто не слушается». У «деда» имеются «руната», «рага», «груга», которыми он режет детей. Все эти неологизмы – не причина банальной эхолалии, а результат того, что измерение смысла больше не резонирует между означающими и означаемыми, вместо этого спущенная поверхность входит в резонанс с тянущей глубиной телесных слов. Достаточно взглянуть на кофейник Димы, чтобы увидеть это. Психиатр видит в нём аграмматичность несоразмерности частей, мы – его глубинность, объемность, интенсивность как тела, этот кофейник словно гудит своей плотью:

    Бывает так, что ребёнок зачастую втянут в «заумь»: ото всюду возникают вопросы типа «Есть нет? Нет есть?», повторяющиеся представления становятся навязчивыми и тягостными самому ребенку. Чтобы как-то снять этот контур, дети придумывали ритуалы защитного характера. Чтобы не кашлять, надо подержаться за карман, коснуться мебели, пересчитать пуговицы, переставить с места на место обувь, по многу раз завязать и развязать шнурки, подержать руки в воде, помыть их или хотя бы намочить, смотреть лишь старые книги. «Саша С. (шизофрения) боялся заболеть, стал часто мыть руки. В саду часто бегал без разрешения к крану, стараясь их хотя бы намочить. В 5 лет научился считать и вскоре, как только возникло опасение заболеть, начинал считать. Испытывал от этого некоторое облегчение. Постепенно стал требовать, чтобы ему объяснили, как считать до 50-60-100. Но затем счет перестал помогать. Вместо этого по совету матери стал молиться. Говорил о том, что ему докучают мысли и он должен просить бога освободить его от этого; или определенное число раз застегивать и расстегивать пуговицы, он не может также наступать на трещины и пятна на асфальте, чтобы с ним ничего не случилось. Говорит, что у него много разных уловок, чтобы защитить себя, но не раскрывает до конца какие, иначе они утратят свое действие».

    Каждый ребенок шизофреник в той степени, в какой втянут в обмен с означающими и телами: не наступать на трещины, чтобы не заболеть, есть плесневелый хлеб, чтобы не бояться грозы и проч. Наконец, ребенок, страдающий шизофренией, находит то, что по своей природе схлопытает поверхности: мертвое, плесневелое, засохшее, и это отныне завладевает его сознанием. Он рисует мертвецов в могилах и тут же густо закрашивает их, «чтобы не видеть», но съедание землёй (глубинная логика) никак не отстает

    Многочисленные пациенты предпочитали мелкие сыпучие предметы (бусы, пуговицы, гайки), другие обращали внимание на качающиеся предметы: качели, листья, ветви. Настоящим раем для многих были помойки и свалки, они с наслаждением копались в грязи, всё обнюхивали без какой-либо брезгливости.

    В тело слова многие вставляли ненужные буквы, пропускали слоги, контаминировали вокабулы и рифмовали непонятные словосочетания: «Дзатцык –етцык». Нередко все это сопровождалось аграмматизмом, мутизмом и регрессом речи, фонографизмом Трамера, синдромом Павлова (речь в ответ на шёпот, разговор с самим собой).

    Когда измученные родители, покидали, наконец, детскую, ребёнок их всё продолжал говорить – шептать сам с собой о чём-то в темноте – изо рта тянулась тонкая струйка сумасшествия, ручеек безумия, как сочащаяся струйка слюны из пасти бешеной собаки. Нередко на заданный вопрос дети начинали говорить по существу, но тут же отклонялись от темы и продолжали безостановочную и несвязную речь. Дети говорили буквально до изнеможения, до хрипоты, и если в начале речевого потока ещё могли однообразно ходить, то затем обычно садились, а говорить продолжали. «Аа…ну детей, красцное…Никак не впускаете кабину…Дедушка закрыть хотел…Я Куплю марозы-зы-ной и нап-цып-лю уха…Ребят-ки нап-ца-ли-рвать…Он тебя в тюрьму…»

    Смысл, запрятанный в слова для шизофреника не так интересен как смысл, воплощенный графически. Ребенку хочется рисовать «на фантастические темы», как это называют психиатры: пути на Марс, Остров Пасхи, давно вымершие животные, нервные окончания, микробы. Наконец, в рисунке мальчика, нарисовавшего Лень, хотят видеть то, что он попытался изобразить абстрактное понятие, хотя в его случае это довольно прозрачный намек, ибо он рисовал Лень как означающее, фонему [Л’эн’]:

    Здоровым трудно отделить значение от означающего, когда мы говорим слово, мы тут же понимает его смысл, но для шизофреника всё не так очевидно, слово для него расколото, кое-где оно стало телом, калечащим само себя, ведь через кое-какие части смысл продолжает упорствовать. Как бы выглядел Олоф и как бы выглядел Рипс – очевидно, что первый высокий, худой и недалекий, а второй маленький, шустрый и задирчивый. Как у Кэрролла злой и опасный – злопасный; хливкий, шорьки, пыряться; ува-ува и голова – боробордает с плеч; а потом эхолалии: Труляля и Траляля, потом контаминации: Бармаглот, Брандашмыг, Шалтай-болтай. Прекрасное слово-бумажник

    Ребенок, чувствующий телесность слов и метаморфозу поверхности, когда язык больше не скользит по ней, но тяжелеет и как черная дыра начинает затягивать в себя с увеличивающейся интенсивностью, видит, как из каждой вещи вытекают знаки: они манят, их хочется приручить и гладить, как та девочка которая гладила водопроводные трубы или тот мальчик, неистово рисовавший лампочки.

    Ребенок не хочет видеть в живых существах то, что ему внушает позитивизм и просвещение: мордашки, усы, конические морды, лапки, утопающие в зеленой траве – шизофреник видит тела ещё втянутые в метаморфозу, тела калечимые, тела калечащие, микробы, фонящие нервные окончания – мир изображен излучающим свою интенсивность.

    В рисунках ребенок, скорее, символист, чем натуралист, но символист страдающий: все эти шумящие на бумаге бездны вод, кричащая штриховка, животные и люди, имеющие эмбриональную конфигурацию (см. рис. ниже). Олег К., например, выполнил рисунок, назвав его «Как разваливаются стены в изоляторе».

    Порой шизофреник никак не может избавиться от эстетики разнообразных служебных вещей, вроде шин, лампочек. У Павлика Н. (6 лет) начиная со 2-ого года жизни они мерещатся повсюду, в сюжете любого рисунка проступает патологическая лампочная тематика; крученый цоколь, вибрация нити накаливания, обтекающая прозрачная луковица, её пульсация: лампочка – настоящий сексуальный фантазм вроде некоторых частей тела, от которых даже у ребенка наступает возбуждение.

    Гриша С. (5 лет)(шизофрения, вялое течение) испытывает влечение к изображению схем, таблиц, копирует выходные типографские данные книг, расписаний автобусов, журналов посещений, списки лекарств:

    Вадим М. (шизофрения, приступообразное течение) страстно любил шины. Мальчика никогда не интересовала машина в целом, он разбирал её, брал себе все колёса, а остальное выбрасывал. Все его рисунки изобиловали шинами, он мог за сеанс исписать ими целый альбом. Задания Вадим выполнял крайне неохотно, не любил писать слова, хотя с ним настойчиво этим занимались. В результате он приходит к своей мании через расщепленный язык и просит научить его писать – «Ярославский шинный завод», где, как он знает, изготавливают шины. Но самое поразительное, как после лечения (в т.ч. и группового) проступает его шизофрения, как выгнанная в дверь препаратами, она лезет в окно; как знак расщепленный сопротивляется знаку репрессивному. Мальчику, конечно, дали загустителей щелочного процесса расщепления — показали, как надо рисовать и говорить, обозначив при этом нужную тематику. Точно так же поступили и с Гришей С., любителем схем, на примере которого показывают успехи лечения: Но вишенки и яблочки, пусть даже коллажем, для него не интересны, и он рисует то, что продолжает вытекать на поверхность его языка – "1968" – потому что это его мания и его неистовость. А Вадим изображает шину возле дороги. Два потрясающих рисунка-свидетельства той самой сочащейся струйки безумия – это самые отчаянные рисунки, которые когда-либо были только нарисованы ребенком про борьбу репрессивного, но здорового кода и освободительного, но порочного раскодирования.

    * иллюстрации взяты из книги Болдырева С. А. «Рисунки детей дошкольного возраста, больных шизофренией»

    nevzdrasmion.livejournal.com

    Шизофрения и творчество

    Многие специалисты полагают, что лица, страдающие аффективными расстройствами (писатели, композиторы, художники), склонны к продуктивному творчеству.

    В отношении творчества больных шизофренией большинство современных исследователей придерживается диаметрально противоположной точки зрения. Несмотря на то, что есть хотя и единичные, но яркие примеры талантливых людей, страдающих шизофренией, в том числе и награжденных Нобелевской премией, здесь нельзя исключить развитие болезни после творческих достижений. Также нельзя сбрасывать со счетов и значительное количество промежуточных форм между шизофренией и биполярным аффективным расстройством с позитивным прогнозом в отношении творчества.

    Большинство больных шизофренией после первого эпизода психоза не могут возвратиться к полноценной творческой деятельности. Если продуктивная симптоматика еще не препятствует последней, то негативные симптомы и когнитивные нарушения существенно затрудняют ее ввиду ослабления способности к целенаправленной и спонтанной активности.

    Даже длительно страдающие шизофренией больные могут не утратить некоторых профессиональных навыков, например таких, как игра на фортепиано или шахматы. Кроме того, у больных шизофренией могут возникать эпизоды «интенсивно сверхценного, вытесняющие иные виды деятельности, спонтанного изобразительного, поэтического и музыкального творчества» (Дресвянников В.Л., 1998). Однако, возможно, в этих случаях мы снова имеем дело с аффективными или шизоаффективными расстройствами.

    Для творчества больных шизофренией характерны стереотипии, склонность к симметрии (орнаментализм), сочетанию несовместимых идей, схематизм, неологизмы, незаконченность произведений.

    E. Kraepelin (1909) отмечал при кататонии стремление больных к бесконечно повторяющимся рисункам, изображающим сказочные существа. Монотонность при параноидной форме шизофрении обнаружил W. Morgentthaler (1921). По мере течения болезни в произведениях пациентов постоянно доминировал один и тот же сюжет. В нашей практике мы встретили пациента — художника, страдавшего бредом ревности в рамках шизофрении, который на протяжении более чем 20 лет, изображал на своих полотнах сюжет смерти Дездемоны из пьесы В. Шекспира «Отелло».

    Многие психиатры также отмечали, что больные шизофренией не выносят пустых мест, рисуют штрихами, склонны к агглютинации образов и символике. Их работы редко бывают законченными. По мнению известного специалиста в области творчества душевнобольных П.И. Карпова (1926), рисунки больных шизофренией можно классифицировать на четыре группы: а) с невыясненными формами; б) стереотипиями; в) символические; г) с разрывом ассоциативного аппарата. П.И. Карпов также отметил склонность больных шизофренией к изображению животных, отличающихся необычностью форм. На неподвижность и статичность образов больных шизофренией указывал H. Burger-Prinz (1932).

    Для творчества больных шизофренией характерно отсутствие градации цветовых оттенков, отказ от целостности композиции произведений, стремление к бесконечным исправлениям самых мелких деталей рисунка (Ferdiere G., 1951). По мнению С.А. Болдыревой (1974), у детей, страдающих шизофренией, особенно со злокачественным течением, либо вообще отсутствует интерес к изобразительному творчеству, либо имеет место патологическое влечение к рисованию с заполнением альбомов рисунками одного и того же содержания.

    Родственники больных шизофренией нередко более способны, чем их сверстники, не имеющие случаев этой болезни в своих семьях. Это утверждение справедливо только в случае обнаружения таланта до 20 лет и в основном касается успехов в области математики и литературы.

    Британские исследователи из университета Ньюкасла установили, что некоторые люди, склонные к шизофрении, обладают высоким творческим потенциалом и в связи с этим пользуются повышенным вниманием у лиц противоположного пола. По их мнению, при «шизотипном характере» отмечается выраженная креативность. Эти личности обладают необычной структурой мышления, часто склонны к импульсивному и бесцеремонному поведению.

    Отдельные авторы полагают, что сложные галлюцинаторно-параноидные переживания могут стать источником оригинальных религиозных, научных, художественных, политических и прочих идей и открытий, которые развивают культуру и науку, обеспечивая эволюционный прогресс (Самохвалов В.П., 1994).

    Врач-психиатр, психотерапевт высшей категории,

    www.depressia.com

    ГЛАВА 3. Отношение к цвету при психических заболеваниях

    Исследования восприятия и отношения к цвету при различных формах психической патологии представляют особый интерес. С одной стороны, они способствует более глубокому и дифференцированному пониманию закономерностей цветового воздействия на психику, генезиса и содержания цветовой символики, а с другой, — патопсихологических механизмов психических нарушений, прежде всего, аффективной сферы человека. Кроме этого, цвет может быть использован в качестве средства ранней и дифференциальной диагностики психических отклонений.

    Есть ли цвет у безумия? Отражают ли цветовые симпатии психических больных психопатологическое содержание болезни? Что символизирует цвет для больного? В настоящей главе мы попытаемся ответить на эти и другие вопросы, связанные с проблемой цвет — психическая патология человека.

    О психиатрических учреждениях, нередко говорят — «желтый дом». В. Кандинский видит в «охлажденном» желтом «красочное выражение безумия», причем, как принято выражаться в быту, «не тихого помешательства», а яркого безумия, слепого бешенства. Надо признать, что это не просто остроумная метафора. Как будет показано ниже, желтый цвет при ряде психических болезней занимает особое место. Но как показывает наш многолетний опыт исследования психических больных, и результаты многих экспериментальных работ в данной области, у безумия нет одного цвета. Точнее, у разных форм безумия имеется свой цвет. И, возможно, в будущем «цветовая классификация» форм психической патологии не будет восприниматься как нечто эксцентричное и лженаучное.

    Одним из самых тяжелых и распространенных психических заболеваний является шизофрения или «ранее слабоумие» по Крепелину. Этиология и патогенез шизофрении, несмотря на огромное число исследований, посвященных этому заболеванию, все еще до конца остаются невыясненными. Большинство современных психиатров склоняются к тому, что шизофрения представляет собой не одно цельное заболевание, а скорее группу заболеваний, имеющих определенное сходство в клинической картине, что и позволяет их классифицировать как шизофрению. Психопатологическим ядром шизофрении признается дискорданность (расщепление) психических функций — рассогласование и дисгармоничность мышления, эмоций, моторики и т.д. («шизо» — «расщепление», «френ» — «разум»; пер. с греческого).

    Среди форм шизофрении различают простую, гебефреническую, кататоническую и параноидную, выделенные классиками психиатрии. В настоящее время к ним добавляют циркулярную, ипохондрическую, неврозоподобную и т.д.

    Первые данные о восприятии и отношении к цвету у больных шизофренией были получены психиатрами при наблюдениях за цветовой гаммой одежды больных, а также их художественной продукции.

    Цвета одежд больных производили впечатление либо чего-то нелепого, неадекватного и вычурного (нередко, благодаря желтому цвету), либо — монотонности и маловыразительности. Аналогичные два варианта цветовой гаммы наблюдались и в рисунках больных, что было расценено рядом психиатров как свидетельство отсутствия какой-либо специфики в отношении к цвету, общей для всех больных шизофренией.

    Произвольность и неадекватность использования красок в рисунке, вот, пожалуй, то, что признавалось общим для всех больных шизофренией. На это указывает, например, L. Navratil (1921).

    J. Bobon (1957) выделил два признака неадекватности палитры рисунков больных шизофренией: краски в рисунках не соответствуют реальной действительности (ср. «неподражательные» цвета у детей по В.С. Мухиной — 1981); светотени распределены нереалистично. Также могут наблюдаться как «взрывы яркости», так и монотонная, тусклая расцветка, либо полный отказ от использования красок в рисунке ( J. Bieber., J.K. Herkimer — 1948; M.A. Landry — 1959).

    Э.А. Вачнадзе (1972) сообщает, что в рисунках больных шизофренией преобладают темные, мрачные, безжизненные краски, объясняя это эмоциональным оскуднением больных.

    Согласно P. Hartwich (1971), который тщательно замерял площадь, занятую в рисунке той или иной краской, больные предпочитали использовать при рисовании фиолетовую, желтую и белую краски.

    Подобные результаты указывают на то, что взаимосвязи между шизофренией и отношением больного к цвету носят многоуровневый характер. В целом, для шизофрении характерно неадекватное отношение к цвету, но конкретная форма данной неадекватности определяется клинической картиной болезни.

    Большинство исследователей связывало характер палитры рисунков больных с эмоциональными расстройствами, преобладающими в их клинике на момент обследования. Так H. Pfister (1934) при гебефренической форме шизофрении наблюдал как калейдоскопическую пестроту красок, так и своеобразную мрачность палитры рисунков больных, что однозначно соответствовало их эмоциональному статусу в те периоды, когда они рисовали.

    Изменение палитры в зависимости от смены эмоционального состояния отмечено и С.А. Болдыревой (1974) у детей, страдающих щизофренией. В ее интересной монографии, посвященной рисункам детей, больных шизофренией, приводится случай с мальчиком 6 лет, рисующим черным цветом свалки и помойки, в период депрессивного состояния. При смене депрессии манией мальчик стал рисовать цветущую землю, изображая все красным цветом.

    Цвет в рисунках больных отражает не только эмоциональную патологию при шизофрении, но и тематику бредовых и галлюцинаторных переживаний, выступая в качестве их символа или знака.

    Главную роль, при этом, играют все те же три «основных» цвета, составляющие «цветовой архетип» человека — белый, черный и красный.

    Преобладание в рисунке того или иного цвета зависит от содержания психопатологической продукции и отношения к ней самого больного.

    Так, преобладание в рисунках больного черного цвета указывает на устрашающие галлюцинаторные и бредовые переживания. Черные образы символизируют для него зло, насилие, опасность, смерть, болезнь и т.д. (Н.К. Суворова — 1970; С.А. Болдырева — 1974).

    Красный также, нередко, связан с галлюцинациями и бредом. Например, J. Jakab (1959) наблюдал в рисунках больного символическую связь между красным цветом и бредовыми идеями воздействия электрическим током. С.А. Болдырева указывает на то, что дети, страдающие шизофренией, часто используют для отображения своих галлюцинаторных образов красную краску, особенно, если галлюцинации сопровождаются психомоторным возбуждением (1974).

    Использование белого, в том числе, и намеренное не закрашивание больших областей белого листа бумаги чаще всего отмечается у больных, бред и галлюцинации которых носят преимущественно религиозный характер, склонных к построению метафизических систем, увлекающихся нетрадиционными философскими и психологическими учениями.

    Можно предположить, что цветность рисунка больного шизофренией может служить индикатором наличия продуктивной симптоматики — бреда, галлюцинаций и т.д. В то время, как отсутствие интереса к цвету, на что указывает С.А. Болдырева, свидетельствует о злокачественном протекании болезненного процесса, характеризующегося негативной симптоматикой или выпадением определенных психических функций.

    3.1.1. Цветовое зрение у больных шизофренией

    Обсуждение вопроса о цвете как индикаторе психопатологических нарушений при шизофрении было бы неполным без рассмотрения особенностей цветового зрения больных. Многими психиатрами неоднократно указывалось на непосредственное влияние болезненного процесса на состояние зрительного анализатора при шизофрении (В.Д. Азбукина — 1955). Подробное изучение патологии цветового зрения у больных шизофренией было проведено А.И. Певзнер (1966; 1968; 1969; 1971).

    В качестве испытуемых в исследованиях А.И. Певзнер выступали больные шизофренией с жалобами на те или иные нарушения цветового восприятия. Были выделены жалобы трех типов: «я не различаю цвета, они все одинаковые»; «я не выношу цвета, они меня раздражают» и смешанный тип жалоб. Исходя из характера жалоб, А.И. Певзнер выделила три варианта патологии цветового зрения: гипестезический (ослабление реакций на цветовые стимулы), гиперстезический (усиление) с цветовыми обманами и смешанный вариант.В качестве экспериментальной методики использовались цветовые таблицы Е.В. Рабкина (1966).

    А.И. Певзнер отметила связь между цветовой гиперстезией и повышением порога цветоразличения красного цвета. Для гипестезии было выявлено повышение порогов цветоразличения синего и зеленого. В целом, тип патологии цветоощущения оказался связанным с такими клиническими показателями как давность заболевания, тип течения и характер психотических приступов. Гиперстезия чаще всего наблюдалась у больных в начальных стадиях заболевания, а само начало болезни характеризовалось как острое. Гипестезия была более характерна длят пациентов с непрерывно-прогредиентным типом течения, длительно болеющих.

    А.И. Певзнер указывает на связь между гиперестезией и депрессивными расстройствами у больных. При этом отмечались «цветовые обманы», т.е. неправильное определение цветового тона. Подобная связь подтверждается и наблюдениями С.А. Болдыревой, наблюдавшей у детей, находившихся в депрессивном состоянии, сложности в опознании цветовых тонов. Красный цвет назывался синим, а синий — желтым.

    Гипестезия оказалась связанной с дереализационными симптомами. Больные жаловались на то, что вокруг все какое-то «ненастоящее», нереальное, «как во сне» и т.д.

    С.В. Крайц считал, что «цветовые обманы» отражают аффективные колебания при психосенсорных формах шизофрении. Наибольшее раздражающее действие на больных с гиперстезией оказывают красный и черный цвета.

    В.Д. Азбукина (1976) отметила повышение порогов цветоразличения синего и желтого цветов у больных параноидной шизофренией с реактивными осложнениями.

    Учитывая данные, полученные при исследовании цветового зрения С.В. Кравковым с сотрудниками, результаты исследования А.И.Певзнер можно расценить как указывающие на патологические изменения в деятельности ВНС больного шизофренией, под влиянием болезненного процесса. Нарушения реактивности ВНС у больных шизофренией отмечалась во многих исследованиях.

    Кроме указанных работ, нарушения цветового зрения в форме приобретенных дисхроматопсий в зависимости от острых психотических приступов и зрительных галлюцинаций обнаружены и в исследовании И.Л. Гольдовской (1978).

    Не только грубые нарушения цветоощущения являются индикаторами психических нарушений у больных шизофренией. Информацию о них несет и соотношение порогов цветоразличения.

    Э.Т. Дорофеевой с соавт. (1978) при обследовании больных шизофренией с психопатоподобным синдромом было выявлено, что изменение порогов цветоразличения в их соотношении между собой позволяет достаточно точно определить преобладающее эмоциональное состояние больных.

    По данным Г.Я. Якуповой (1982) пороги цветоразличения испытывают влияние от терапии нейролептиками. Независимо от эмоционального состояния, наименьшие пороги цветоразличения наблюдались у больных, не получавших нейролептики. Абсолютная величина цветового порога не несет информации о глубине эмоционального дефекта. Это подтверждает вывод Э.Т. Дорофеевой (1970), что для диагностики эмоциональных состояний пациентов, информативным является именно соотношение порогов цветоразличения между собой, а не их абсолютные показатели.

    Вместе с тем, И.Г. Беспалько (1975) не исключает, что при различных психических заболеваниях, в частности, шизофрении и маниакально-депрессивном психозе, абсолютная величина цветовых порогов по всему спектру может различать больных этими заболеваниями между собой, когда речь идет о больных общего соматотипа, в частности, пикниках. Соматотип больного является решающим фактором как для абсолютных величин порогов цветоразличения, так и для соотношения их между собой (см. главу 2).

    Опираясь на результаты рассмотренных работ, можно сделать вывод, что изменения цветовой чувствительности при шизофрении в грубой ли форме (например, цветовые обманы) или выявляемые лишь с помощью специальных экспериментальных методов, отражают клиническую картину данного заболевания.

    3.1.2. Цветовые предпочтения

    В отличии от нарушений цветовой чувствительности при шизофрении, цветовые симпатии больных нельзя рассматривать только как непосредственную реакцию на болезненный процесс. Как это было показано в предыдущей главе, они могут быть опосредованы целой системой факторов, как психофизиологического, так и социально-психологического плана. Проявление болезни в цветовых выборах людей, страдающих шизофренией, как и в рисунках, прежде всего, сказывается в неадекватном отношении к цвету.

    А.Л. Зюбан и Ю.В. Яновский (1970) изучали цветовые предпочтения больных шизофренией с целью проверки гипотезы Ю.Ф. Полякова (1962; 1969) о нарушении избирательности у больных при актуализации эмоционального опыта. Авторами был использован набор из 27 оттенков трех степеней насыщенности на основе краткой шкалы цветовых образцов Г.Г. Автандилова. Всем испытуемым были поставлены три задачи:

    1. Выбрать два или более привлекательных для них цвета;

    2. Выбрать два или больше неприятных цветовых тонов;

    3. Разделить все цвета на три группы — «веселые», «мрачные» и «нейтральные».

    В качестве «приятных» больные шизофренией чаще всего выбирали голубой, красный, зеленый, а также — черный и серый. Желтый и коричневый оценивались подобным образом очень редко. В 58 случаях из 150 (39%) все цвета «скопом» были оценены как «приятные».

    В разряд самых «неприятных» чаще всего попадали те же черный и серый, что можно расценивать как проявление эмоциональной амбивалентности, столь характерной для больных шизофренией.

    Классификация цветов по эмоциональному содержанию показала, что наряду с общепринятой оценкой «веселый» таких цветов как красный, голубой, оранжевый и зеленый, больные нередко, относили к данной группе серый, черный и коричневый.

    Наибольшие затруднения испытуемые обнаружили при выборе «мрачных» цветов. В 45 случаях (30%) больные вообще отказывались это делать (феномен цветового отказа), мотивируя тем, что они — «все веселые» или «нейтральные». В остальных случаях «мрачными» чаще оценивались серый, черный и коричневый, но в процентном отношении подобная оценка этим цветам выставлялась больными реже, чем психически здоровыми испытуемыми («смягченный» цветовой отказ). К «нейтральным» чаще всего больные относили темно-оранжевый, темно-синий, бежевый, красный и зеленый.

    По мнению авторов проведенного исследования полученные результаты свидетельствуют о нарушении цветоэмоционального ассоциирования при шизофрении и, тем самым, подтверждают гипотезу Ю.Ф. Полякова.

    На наш взгляд, одним из самых интересных результатов данной работы, является выявление феномена «цветового отказа». Само это понятие было введено позже и независимо от авторов предыдущей работы, Н.В. Агазаде и Л.М. Кульгавиным (1982). Ими было обнаружено, что при тестировании больных шизофренией тестом М. Люшера, многие из больных после выбора 2-3 наиболее симпатичных цветов, отказываются далее продолжать цветовое ранжирование. Больные чаще всего выбирали как симпатичные красный и желтый, а также — фиолетовый и синий. То, что в обоих исследованиях, несмотря на различие методик, авторы столкнулись с одним и тем же психологическим феноменом, подтверждается принципиальным сходством условий его проявления — ситуация выбора «неприятных» цветов (напомним, что в тесте Люшера производится ранжирование цветов по степени «приятности», симпатичности для испытуемого).

    Н.В. Агазаде и Л.М. Кульгавин связывают «цветовой отказ» с последствиями черепно-мозговой травмы (ЧМТ) у больных шизофренией, т.к. сходные результаты были обнаружены и в группе больных с последствиями ЧМТ, а у многих больных шизофренией, отказавшихся от продолжения цветового ранжирования, в анамнезе также были отмечены ЧМТ разной степени тяжести. Однако есть основания не согласиться с подобной точкой зрения на природу цветового отказа при шизофрении. Больные с последствиями ЧМТ, как это отмечают и сами Н.В. Агазаде и Л.М. Кульгавин, прежде всего, отказывались от выбора самых ярких цветов теста Люшера — желтого и красного, что является показателем сверхраздражимости и перевозбуждения, невозможности переносить длительное эмоциональное напряжение, в то время как больные шизофренией, несмотря на ЧМТ в анамнезе, эти цвета, как правило, предпочитали. Данные нашего исследования (1991) позволяют трактовать феномен цветового отказа, с которым нам также пришлось неоднократно сталкиваться при обследовании больных шизофренией, как проявление параноидной настроенности или установки при определенных формах шизофрении и, прежде всего, параноидной. Параноидная настроенность может быть охарактеризована как сочетание подозрительности, недоверчивости, настороженности с чувством, что окружающие относятся к больному недоброжелательно, если не открыто враждебно. Параноидная настроенность непосредственно предшествует актуализации (как говорят психиатры, — кристаллизации) бреда преследования, ущерба или других вариантов параноида.

    Цветовой отказ стоит в ряду родственных ему патопсихологических симптомов. Так, например, при обследовании больных шизофренией тестом Сонди (тест лиц), те из них, у которых отмечается параноидная настроенность, отказываются выбирать фотографии людей, которых, по инструкции теста, надо оценить, как неприятных больному. «Они все хорошие» — объясняет мотивы своего отказа больной шизофренией. В то же время, как показывает более глубокий анализ, для больных с параноидной настроенностью характерен высокий уровень враждебности по отношению к окружающим, но вытесняемой из сознания больного. Вытеснение враждебности приводит к гипертрофированному «положительному» отношению, которое декларируется больным («они все хорошие»), а сама враждебность, согласно механизмам проекции, приписывается окружающим. Вытеснение враждебности носит столь глобальный характер, что сказывается даже на отношении к цветам, которые в качестве знаков или символов могут способствовать ее проявлению. Возможно, что блокирование адаптивных каналов разрядки враждебности (невозможность ее канализации) является одним из ведущих факторов патогенеза параноидной шизофрении.

    Характер цветовых предпочтений больных шизофренией может отражать не только искажение эмоционального реагирования, но и предрасположенность к более частому переживанию тех или иных эмоций.

    В работе Н.Л. Васильевой и Т.В. Корневой (1984) при обследовании больных малопрогредиентной шизофренией, для которых в картине болезни характерны неврозо- или психопатоподобные расстройства, было выявлено что больные, чаще отмечающие у себя апатию и раздражительность и реже — радость или спокойствие, предпочитают темные, тусклые цвета теста Люшера, а красный и желтый — отвергают. Считается, что при малопрогредиентной шизофрении изменения личности не носят столь выраженного характера (скорее, происходит их заострение), как при грубопрогредиентных вариантах. Возможно поэтому, цветовые симпатии таких больных являются психологическим понятными и, в принципе, сходными с цветовыми выборами психически здоровых испытуемых, испытывающих аналогичные эмоциональные переживания.

    Смещение частоты эмоциональных переживаний вектора «радость-печаль» в сторону печали было отмечено Э.Т. Дорофеевой с соавт. (1978) при обследовании больных шизофренией с психопатоподобным синдромом с помощью методики цветовых порогов и теста М. Люшера.

    Существуют ли какие либо специфические цветовые предпочтения у больных шизофренией и, если да, то какими факторами они определяются? На эти вопросы мы попытались дать ответ в своей диссертационной работе (1991).

    С этой целью было обследовано 150 больных шизофренией различных форм и типов течения, но преимущественно параноидной формой.

    Возраст испытуемых варьировал в пределах от 17 до 64 лет. Группы контроля составили психические больные других нозологий с шизофреноподобной симпоматикой и психически здоровые (92 и 383 человека соответственно). В качестве экспериментальной методики был использован клинический цветовой тест М. Люшера, включающий в себя 7 цветовых таблиц.

    Было выявлено, что, в целом, больные шизофренией достоверно чаще, чем испытуемые обеих контрольных групп, выбирают в качестве симпатичных и приятных цветов самые яркие и светлые тона во всех 7-ми таблицах полного теста Люшера. Особенно это касалось цветов «активной» стороны: красного, желтого, оранжевого, а также — желто- зеленого, голубого и др. Темные, тусклые, мрачные оттенки выбирались больными достоверно реже, чем в контрольных группах; например, черный, темно-синий, коричневый и др.

    В таблице 3.1.2.1 приведены результаты частотного анализа цветовых выборов (%) по основной таблице теста Люшера всех трех группах испытуемых (1 — больные шизофренией; 2 — психически больные с шизофреноподобной симптоматикой, 3 — психически здоровые).

    Из таблицы 3.1.2.1 видно, что, например, красный цвет, ставится на первое место в ряду цветовых предпочтений каждым четвертым больным шизофренией, что значительно превышает нормативные показатели для данного цвета, полученные в группе психических здоровых испытуемых.

    Таблица 3.1.2.1. Частоты цветовых предпочтений

    psyfactor.org

    Опубликовано в рубрике Дети